Воспроизводимый ниже текст был подготовлен к российско-украинской исторической конференции "Россия и Украина: история и образ истории", проходившей в Москве с 3 по 5 апреля сего года. В силу обстоятельств полностью он не был представлен на конференции. Некоторые мысли, содержащиеся в тексте настолько дороги автору, что он решился сделать их достоянием более широкого круга интересующихся этой проблемой в надежде, что и им что-то покажеется заслуживающим внимания.  

Представляя новый исследовательский центр Института Европы РАН, нужно сказать, что его создание является следствием и свидетельством глубокой и всесторонней трансформации объекта наших исследований и, соответственно, наших представлений о нём.  Таким объектом для нашего института является современная Европа, как культурно-историческая, экономическая и политическая целостность. Очевидно, поэтому, что спецификой центра будет то, что исследования будут вестись в контексте происходящих в Европе процессов. Говоря другими словами, мы исходим из того, что, как бы ни разнились представления о Европе вчера, сегодня и завтра, а также о будущем России и Украины, а они разняться ещё больше, без этих двух государств невозможно себе представить ни европейскую историю, ни современный европейский процесс, ни будущее Европы.  Оставляя в стороне историю отношений между Россией и Украиной, об этом нам предстоит говорить три дня, сразу скажем, что Центр украинских исследований ИЕ РАН исходит из того, что Украина это, несомненно, Европа. Также мы исходим из того, что исторически, экономически и культурно Украина связана, сегодня примерно в равной степени, как со странами, входящими в Европейский Союз, так и с Россией.  «Украинский вопрос» в России и, прежде всего, ясно выраженное намерение Украины присоединиться к Европейскому Союзу, как и не менее ясно выраженное, но не столь единодушно принимаемое украинским  обществом стремление  войти в евро-атлантические коллективные системы безопасности – стимулировали в России старый спор о её культурно-политической идентификации.  В нашем представлении Россия сегодня, кратно превосходя по своей территории весь континент, представляет собой крайнюю северо-восточную его часть, а в культурно-историческом отношении – его продолжение на огромных пространствах Евразии. Примерно так же, как Соединённые Штаты Америки и Канаду некоторые исследователи склонны считать культурным продолжением Европы на американском континенте. Во всяком случае, жители Владивостока с не меньшим основанием считают себя в культурном отношении европейцами, чем жители Сан-Франциско или Торонто.  При значительной неопределённости будущего и Европейского Союза, и России, политический спор об оптимальных моделях европейского хозяйства и европейской безопасности всё чаще выливается преимущественно в политизированные трактовки отдельных сложных исторических эпизодов.  Переяславская Рада, Северная война и Полтавская битва, голод 1932-1933 гг., Богдан Хмельницкий, Иван Мазепа, Роман Шухевич и Степан Бандера – этот ряд событий и имён, вызванных из прошлого не академическим интересом, а политикой, можно продолжать. Но нужно ли это делать?  Мы не ставим под вопрос необходимость углубления наших исторических знаний, хотя, как правильно заметил в своём выступлении сегодня доктор Дмитриев, надежды на обнаружение новых источников ничтожно малы. Я имею в виду актуально политический аспект проблемы, который не может, на мой взгляд, не приниматься во внимание. Политическая роль Украины в Европе сегодня амбивалентна. Она может стать и пальмовой ветвью мира, и яблоком раздора, может быть как самым широким мостом в Европе, так и самой высокой стеной в ней. Зависит это, в первую очередь, от того какой будет украинская политика, но не в меньшей мере от того, какой будет политика российская и политика Европейского Союза.  Один из крупнейших российских европеистов Юрием Борко как-то сказал о том, что «складываются благоприятные условия для поворо­та в российско-украинских отношениях - благоприятные и в политике и в экономике. Этот поворот необходим в двух аспектах. Первый - поиск взаимоприемлемых компро­миссов там, где существуют реальные проблемы и расхождения; второй - изменение язы­ка общения, который надо очистить от старых стереотипов, великодержавной и национа­листической риторики»[1].  Это правильное, на мой взгляд, суждение было высказано восемь лет тому назад, но поворот, о котором идёт речь, так и не состоялся. Я надеюсь, что всеми нами движет желание облегчить выход России и Украины из того состояния, в котором они оказались, находясь на протяжении большей части прошлого столетия в силу так и не прояснённых до конца причин в эпицентре социального взрыва колоссальной силы. Природа этого взрыва, как я сказал, до конца не прояснена. Однако, может быть, прав был Максимилиан Робеспьер, сказавший по поводу другой великой революции, что: «Люди не любят вооружённых миссионеров».  Опыт двух революций, заслуживающих быть названными «великими», - французской и российской, - образы их истории могут быть очень полезны для анализа актуальных российско-украинских отношений. Школа анналов, например, отодвигает  завершение  французской революции далеко за привычные хронологические рамки - во вторую половину XIX в., к «третьей республике». Может быть, и на события ХХ века в России-СССР, приведшие, в конечном счёте, к  образованию Российской Федерации и Украины в их нынешнем виде, пора взглянуть как на целостный и длительный процесс? При таком подходе исследователю открываются неожиданные ракурсы проблемы российско-украинских отношений вообще и российского влияния на происходящие в Украине процессы, в частности.  Сравнительный анализ политической истории и политической традиции России и Украины, например, привёл нас к определениям второй (или третьей) российской и пятой украинской республик. Это, разумеется, не более чем гипотеза, но гипотеза конструктивная. Она может помочь разобраться в нагромождении событий и их трактовок в новой и новейшей российской и украинской историографиях, лучше понять происходящее в российско-украинских отношениях, «примирить» революции российскую и украинскую, а в актуально политическом отношении не противопоставлять друг другу российскую и украинскую модернизации. Причины того, что межгосударственные отношения между Российской Федерацией и Украиной конфликтны и напряжены, коренятся, конечно, не в разнице исторических трактовок, а в объективной сложности разделения единого хозяйственного и общественно-политического пространства, в котором русские и украинцы сосуществовали, как минимум, с середины XVII века. Процесс этот пока не завершён, и то, как он завершится, зависит, не в последнюю очередь, от взаимных представлений россиян и украинцев друг о друге, от образа соседней страны и доверия к ней. А это сфера, где история и её образы определяют если не всё, то очень многое.  Поль Валери считал историю «самым опасным из всех продуктов… Она побуждает к мечтаниям, она опьяняет народы, она пробуждает у них ложные воспоминания, растравляет старые раны, лишает их покоя и ввергает их в манию величия или преследования»[2].  Вряд ли все с ним в этом согласятся, особенно историки, но российско-украинские отношения, при ближайшем их рассмотрении, говорят, что Валери удалось подметить нечто существенное в отношениях истории и политики. Здесь невольно вспоминается то, что последнее прижизненное издание произведений выдающегося украинского историка Ивана Лысяка (Рудницкого) было назван им очень удачно – «Между историей и политикой». Издавая в России том его избранных сочинений – первый в серии «Библиотека украинской мысли» - мы не смогли найти для него более удачного названия. Сегодня образ страны имеет значение не меньшее, чем промышленная мощь или военная сила. В годы «холодной войны» традиционные, силовые методы - принуждение к уступкам в межгосударственных отношениях военным путем или посредством экономического давления - не утратили своего значения, но использовались всё реже и всё осторожнее. Они уступали место другим способам влияния, описанным, в частности, американским исследователем Джозефом Наем в книге с символическим названием «Обречённые вести за собой», с использованием введённого им термина «soft power». В отличие от «жёсткой власти» («hard power»), к которой он относит традиционную экономическую и военную мощь государства, под «soft power» Дж. Най предложил понимать всё то, что «вдохновляет и привлекает» к источнику соответствующего воздействия, позволяя тому, кто им обладает, усиливать своё влияние в мире»[3].  Как бы там ни было, история и образы истории – старые и новые – играют заметную роль в отношениях двух новых независимых государств, от которых, в свою очередь, в большой мере зависят оба процесса – процесса модернизации на так называемом «постсоветском пространстве», и процесса европейской интеграции.  Я не думаю, что нам удастся за эти три дня произвести некую «генеральную уборку» общественного сознания в России и в Украине, очистить историческую память от стереотипов и мифов, прийти к адекватному образу истории. Вряд ли это вообще возможно. Это – сизифов труд. Но в чём я совершенно солидарен с доктором Дмитриевым, так это в том, что труд этот необходим, им нужно заниматься постоянно, изо дня в день, будучи предельно требовательными к себе, ответственными и политически опрятными.  Таким будет наше кредо в Центре украинских исследований Института Европы РАН. И нынешняя конференция, мы надеемся, станет хорошей отправной точкой в нашей работе. И, конечно, мы рассчитываем на заинтересованное участие в будущей работе Центра российских украинистов и наших украинских коллег.